Повиливая миром  - Татьяна Краснова

Вдоль моря бежит черная тощая собака. Добежав до моего шезлонга, собака встает всеми четырьмя ногами в воду и принимается сердито лаять.

– Что это ты такое читаешь, что она на тебя лает? – спрашивает греческий приятель. Он не знает русского, но довольно бойко говорит по-английски. Тетушки прекращают игру и прислушиваются.

– Я читаю поучения Паисия Святогорца.

– А, тогда ясно, – смеется грек и транслирует тетушкам мои слова: – Она читает блаженного Паисия.

Тетушки тоже смеются и машут на собаку:

– То-то бес пришел тебя ругать! Дай-ка я его перекрещу!

Собака удирает вдоль линии прибоя.

* * *

Хозяин деревенской греческой таверны приносит рыбу. Сырую. То есть – живую.

Познакомиться. Прежде чем жарить.

Он считает, что это абсурд – есть незнакомую рыбу.

– Я не хочу видеть ее заранее! – жалуюсь я. – Потом мне жалко ее есть!

– А как же ты дома покупаешь рыбу? – изумляется приятель-грек.

Мои объяснения про Норвегию, мороженое филе трески в коробочке и «ничего личного» вызывают у Стратоса страдальческое выражение на лице.

Из-под стола с таким же выражением лица на рыбу смотрит кошка – разноцветная и тощая, как велосипед. Но в кошкином взгляде присутствует надежда. Грек считает меня безнадежной.

Рыба тем временем возвращается на стол, изжарившись на углях, облившись оливковым маслом, обложившись помидорами…

Мои отношения с кошкой переходят в фазу заговора.

Я незаметно опускаю руку под стол.

Кошка незаметно берет из руки кусочек рыбы.

– Какое вкусное оливковое масло! – говорю я.

– Алексис! – кричит мой приятель. – У кого ты берешь масло?

Возникает хозяин. За ним возникает масло – мутновато – зелено-золотое, нерафинированное, в пластиковой бутылке. Следует длинный диалог, из которого я понимаю, что двухлитровую бутыль мне подарят, а еще две продадут за два евро.

– Сколько ты повезешь в Москву? Пять литров? Шесть?

В голове моей плывут видения: сумасшедший аэропорт в Солониках, толпа, сумки, Шереметьево, шесть литров масла…

– В Москве его не с чем есть, – говорю я.

Собравшиеся скорбят.

Кошка, меж тем, наевшись, засыпает на моей ноге.

* * *

Халкидики. Греция, блаженное лето.

Дочка хозяина таверны уехала в Америку.

– И хорошо там, в этой Америке? – спрашивает меня Яни.

– Не была, не знаю. Но София умница, она пробьется.

Наш приятель Стратос с удовольствием переводит про умницу Софию. Ему приятно, что я помню девушку и говорю отцу хорошее. То есть поступаю как положено.

Софию красавицей не назвать, она стрижена ежиком, за ухом имеет татуировку в виде морской звезды, хорошо говорит по-английски, и у нее диплом юриста.

В прошлом году она работала на пляже в большом отеле на Ситонии, распоряжалась лежаками и зонтиками. С работой по специальности были проблемы…

– Все сошли с ума, – говорит Яни. – Все едут…

– Море стоит, горы стоят, – роняет Стратос.

Стратос вообще философ. Одно слово – грек.

Всегда мне нравились такие мужчины: укорененные в жизни. Не знаю, как точнее объяснить.

Кроме того, он – «наш». Волонтер. Когда горела его любимая Кассандра, именно он собирал соседей в ополчение.

Года четыре назад он возил меня показывать мертвый обгоревший лес на границе, где они остановили огонь страшным способом – встречным пламенем.

Сегодня мы ехали с Афона домой, через фантастически прекрасную Ситонию с горами и холмами, с оливковыми рощами, висящими в ослепительном мареве над белым от жары морем… и я попросила его проехать через то место. Мы свернули, сделали крюк, и Стратос с гордостью показывал мне молоденький подлесок…

– Лет через пятьдесят…

– Мы не доживем, – говорю я.

– Какая разница? – смеется Стратос.

Ящерицу, лежащую на камне, приходится легонько пнуть для того, чтобы она подняла голову и посмотрела на тебя томно и утомленно: «Ну что тебе, двуногая ошибка эволюции?»

Когда стоишь по колено в воде, собираются мелкие рыбки, и ходят у ног, проявляя к твоей громоздкой особе мимолетный интерес. Выяснив, что в пищу ты временно непригоден, уходят неторопливой стайкой в прозрачную глубину.

Лавка в деревне открывается в 11, закрывается в 12 и потом мучительно приоткрывается часов в пять, изображал звериный оскал капитализма. На двери звенит колокольчик, и хозяин долго идет тебе навстречу с чашкой кофе и газетой в руках. Газетные заголовки обещают апокалипсис. На лице у грека написано: «Да ладно!»

Утром я пью холодный кофе с молоком в баре на пляже.

Хозяин бара задумчив и условно англоязычен.

– Море видишь? – спрашивает он.

Море недвижно лежит у ног и очевидно, как грядущее бессмертие.

– Олимп видишь?

Олимп плывет, тая в дымке над Термическим заливом.

– Хорошо?

– Хорошо, – киваю я.

– Вот скажи, можно тут работать?

– Нет, – решительно отвечаю я.

– Воот, – говорил грек. – Ты понимаешь. А Меркель – не понимает…

* * *

Капитан яхты – старый грек, помогают ему два взрослых сына.

Банальная моя память немедленно подсовывает: